Вера Ивановна Семёнова. Маленькая, хрупкая женщина с такой железной волей, что я до сих пор не понимаю, как в ней это уживалось. Она входила в класс и воздух как будто менялся. Не знаю, как объяснить. Будто становилось чуть теплее и чуть строже одновременно. У неё уроки русского и литературы были не уроками даже, а каким-то представлением. Чётким, выстроенным, логичным и при этом живым, горячим. Она никогда не читала по учебнику. Никогда. Всё у неё было своё, выстраданное, подготовленное до последней запятой. И мы это чувствовали. Мы чувствовали, что ей не всё равно.

А потом, в девяносто шестом, когда всё вокруг рушилось и перестраивалось, Вера Ивановна вдруг возглавила гимназические классы. Новая работа, новые программы, новые курсы. И среди всего этого – риторика.

Кто-то из учителей сказал: «Дети, у вас будет новый предмет». Мы переглянулись. Риторика? Это что вообще? Зачем? Мы и так уже девять лет вместе сидели в одном кабинете, знали друг друга как облупленных, а тут вдруг – говорить. Перед всеми. Вслух.

Первые занятия я помню как лёгкий ужас. Вера Ивановна стояла перед нами, улыбалась своей обаятельной, чуть лукавой улыбкой и говорила: «А теперь напишите речь. Про ложку. На одну минуту». И мы смотрели на неё с круглыми глазами. Про ложку. Какую ложку? Что про неё можно сказать? Одна минута – это же мало!

А потом выходили к доске. И выяснялось, что минута - это очень много. Что ты мнёшься, мычишь, теряешь мысль, смотришь в пол. Что одноклассники, с которыми ты девять лет за одной партой, вдруг превращаются в чужую, страшную аудиторию. Что голос предательски садится. Что ты хочешь провалиться сквозь пол.

А Вера Ивановна не ругала. Она ждала. Подсказывала мягко. Говорила: «Попробуй ещё раз. Ты можешь. Я знаю, что можешь». И мы пробовали. Снова и снова. Писали эти речи про ложки, про зонтики, про школьный мел, про свеклу. Учились не просто говорить – учились строить речь. Чтобы слушали. Чтобы не отводили глаз. Чтобы тебе было что сказать и ты умел это сказать.

Постепенно страх ушёл. Не сразу, конечно. Не за месяц. Но ушёл. И вот уже мы выступали перед незнакомыми людьми – и не умирали от стыда. И голос звучал. И руки не тряслись.

Я сейчас взрослая. Работаю, выступаю на совещаниях, конференциях, говорю с людьми каждый день. И каждый раз, когда я спокойно, уверенно держу зал – я мысленно говорю: «Спасибо, Вера Ивановна. За ложку. За то, что не дали мне спрятаться за парту».

Она потом стала заместителем директора. Тащила на себе инновационные программы, факультативы, методическую работу. Учила учителей. Говорила, что школа – это служение, как церковь. Не красивая фраза. Она правда так жила. Маленькая, хрупкая, в расцвете сил, с характером, которому позавидует любой генерал.

А ещё она сама, без всякой музыкалки, научилась играть на аккордеоне. Просто взяла и научилась. Потому что Вера Ивановна не умела не уметь. Не умела не пробовать. Не умела сдаваться.

Указом Ельцина в девяносто пятом ей дали «Заслуженного учителя». Заслуженный. Смешное, казённое слово. Как будто можно «заслужить» то, что она для нас сделала. То, как она брала заикающегося, красного от страха подростка и терпеливо, мягко, с верой в него превращала в человека, который может встать и сказать.

Низкий вам поклон, Вера Ивановна. За ложки. За минуты. За то, что научили не бояться своего голоса.