Трудно поверить. Тяжело принять. Казалось, еще вчера мы могли открыть его книгу — и он был рядом. Его голос звучал в каждой строчке, живой, теплый, чуть хрипловатый, как голос старого друга, с которым вы просидели у костра до самых звезд. А сегодня его нет. Осталось только слово. Но какое слово!

Его поэзия не родилась в шумных столичных салонах или за письменным столом вдали от родных мест. Она выросла прямо из барабинской земли. Из сухой, колючей травы, из бесконечного, давящего своим простором неба, из мерного стука колес уходящего на восток Транссиба. Стоит только открыть его книгу, и ты сразу чувствуешь этот особый, ни с чем не сравнимый запах: смесь озона после степного дождя, горьковатой полыни и теплого, прогретого солнцем дерева. Наиль Чуханов не просто описывал природу — он с ней разговаривал, как со старой, мудрой подругой. Каждая его строка была тихим, искренним признанием в любви суровому, но такому бесконечно нежному сибирскому краю.

Теперь, кажется, он стал частью всего этого. Растворился в степи, которую так любил. Стал тем самым ветром, что шелестит в ковыле на закате. Тем самым светом, что ложится на пожухлую траву в октябре. Тем самым молчанием, что опускается на землю после первого снега.

Но степь для него была не просто пейзажем. Это были судьбы людей, которые на ней живут. В его стихах бьется та самая, ранимая и сильная русская душа. Он писал о матери, чьи руки помнят холод сибирских зим и тепло печного хлеба. О старике, который долго смотрит вслед уходящему поезду, провожая глазами не просто состав, а уходящую молодость. О тихом, незаметном подвиге простого человека, который пашет землю, растит детей и просто живет, вопреки всем ветрам и вьюгам.

Чуханов умел смотреть в глаза человеку и видеть в нем целую вселенную.

В его поэзии не было вычурности, не было модной фальши. Она проста, как свежий хлеб, и глубока, как студеная колодезная вода. Читая Наиля, ты вдруг остро осознавал, как сильно соскучился по-настоящему. По тому самому, неподдельному чувству, когда от случайно прочитанной строчки внезапно перехватывало дыхание, ком подступал к горлу, и теплые, соленые слезы сами собой выступали на глаза.

Его стихи были тихой исповедью. В них каждый из нас находил отголоски своей собственной, не всегда рассказанной вслух истории. Он писал о любви так, что сердце замирало, о разлуке так, что становилось холодно, о родине так, что хотелось вернуться домой, даже если ты уже  на ее пороге.

Говорят, поэт умирает, когда перестают читать его стихи. Но Наилю Чуханову это не грозит. Пока будет шуметь трава в барабинской степи, пока будут идти на восток тяжелые составы, пока в окнах деревенских изб будет гореть теплый, янтарный свет — его слово будет жить.

Он ушел тихо, как уходит осень. Но оставил нам целую вселенную.

И теперь, когда мы открываем его книги, мы слышим не просто стихи. Мы слышим, как родная земля шепчет нам: «Помни. Люби. Живи. Я с тобой».

Наиль Чуханов не просто был поэтом Барабинского района. Он был его душой, облеченной в рифму. Человеком, который взял горсть родной земли, прижал к сердцу и превратил её в золото стихов. И теперь, когда его нет с нами, это золото светит ярче — потому что каждое его слово стало завещанием. Завещанием любить эту землю так, как любил её он.

Светлая память, Наиль. Твой голос навсегда остался в степи.

Стихи рождаются из грусти,

Стихи рождаются из слёз,

Когда душа однажды впустит

В себя истошный плач берёз.

В осенней грусти листопада,

Среди туманов и тревог

На чистый лист к утру наградой

Ложится чёткий ряд из строк.

Стихи рождаются из счастья,

Стихи — предвестники любви,

Когда в душе с особой страстью

Поют, щебеча, соловьи.

Когда в хмельной любовной браге

Ты забываешь сна покой,

На белый чистый лист бумаги

Слова ложатся вдруг строкой.

Стихи рождаются из гнева,

Жгут изнутри, как рану соль,

И отдаёт под грудью левой

Насквозь пронзая сердце боль.

И вот тогда, где грань безумства

Смешает чувства и грехи,

Рождает с муками искусство,

Что назовут потом — стихи!

                                               Наиль Чуханов